Исмаил

С коренным джакартцем Исмаилом я познакомился на площади Фатахиллах, у пушки «Ньи Джагур». Каждое утро он раскладывал на ее постаменте отпечатанные в Сингапуре почтовые открытки с идиллическими тропическими пейзажами в надежде, что их купят иностранные туристы. Но редкого зарубежного гостя привлекали запечатанные от пыли в целлофан красоты природы. Этим добром он обычно запасался в прохладных фойе роскошных отелей. Местные же жители и вовсе не подходили к Исмаилу. Кто из них станет тратиться на такую безделицу? Так и сидел он целыми днями в напрасном ожидании желающих приобрести цветные картинки, которые под расписку выдавал ему каждый день хозяин книжной лавки.

На соседней с моей улице также ежедневно у обочины, на разостланной циновке, устраивался со швейной машинкой высохший до костей старик Сурьяди. Иногда около него останавливался прохожий, снимал брюки и, сев на корточки, равнодушно наблюдал, как под ловкими руками портного на одну заплату ложилась другая. Но чаще старик сидел в одиночестве и безучастно смотрел на мелькающие перед его глазами ноги. Однажды, пришивая мне пуговицу, Сурьяди рассказал, что приехал сюда с Центральной Явы, где у него были и земля, и дом. Но все пришлось продать в уплату долгов. От былого «благополучия» осталась только старенькая швейная машинка «Зингер», которая кормит его и его больную жену.

К ярко освещенной керосиновой лампой лавке напротив моего дома почти каждый вечер в течение года подъезжал велорикша Унтунг. Устало откинувшись на сиденье пассажира, закинув покрытые выпуклыми узлами вен мускулистые ноги на руль, он неторопливо разглаживал потерявшие от ветхости первоначальный цвет купюры, пересчитывал тусклую мелочь. Я знал, что ему всего 18 лет. Утром, видя его весело поглядывающим по сторонам в поисках пассажира, в это можно было поверить. Но к ночи он превращался в старика. И дело было вовсе не в резко отделяющем свет от тени ярком до белизны пламени керосинки. За день велорикша— «бечак» по-индонезийски — проживал как бы несколько лет. Причиной страшной метаморфозы был изнурительный труд. Наблюдая за Унтунгом при подсчете дневной выручки, я всегда вспоминал утверждение индонезийской печати о том, что бечаки умирают дряхлыми старцами в возрасте всего около сорока лет.
— Сколько,— спрашиваю я Унтунга,— набралось?
Юноша-старик вяло улыбнулся. Ответил:
— Не так уж плохо. Тысяча шестьсот рупий. Половина хозяину коляски, половина мне. Жить можно.